Трагедия бездарности? — В одном из интервью режиссер картины Дмитрий Светозаров назвал судьбу Раскольникова трагедией бездарности. Вы с ним согласны? — Если бы я услышал это в начале картины, я бы отказался сниматься. Моя задача состояла в том, чтобы вызывать у зрителей эмоции: чтобы они Раскольникова полюбили, пожалели — сегодня ведь так не хватает сострадания! Или пусть даже ненавидят… Но, мне кажется, важно понять, почему люди сострадают или ненавидят. Мне же режиссер в начале работы сказал: «Володя, слушай себя и свое сердце». — А еще, говорят, Светозаров заставлял слушать «депрессивную» музыку? — Не заставлял, а советовал найти для каждой сцены нужную ноту. Музыка должна была быть деструктивной, поэтому я слушал Каравайчука, Губайдуллину, Пярта, Шнитке — авторов, которые берут за оголенный, живой нерв. Раскольников и есть оголенный нерв. — Вы тоже были как «оголенный нерв», если после сцены убийства упали в обморок? — Да, со мной это случилось впервые в жизни. Но на площадке возникали и другие экстремальные ситуации: когда Раскольникова ударили кнутом, он обмотался вокруг моей шеи и едва не задушил, от кандалов все ноги были в синяках. Снимали мы картину летом, но потом спохватились, что нужен еще один план на улице. И зимой, в мороз, пришлось идти «по душному, жаркому Петербургу» в ветхом пальто, продуваемом всеми ветрами. А ботинки у меня были такие дырявые, что их чуть ли не каждый день подклеивали, чтобы не развалились.
Работаю для друзей — Вы следите за отзывами публики? — Нет. Для меня важно мнение людей, достигших высот в профессии, — Михаила Козакова, Юрия Кузнецова, Светланы Крючковой… А также родителей и друзей, потому что я работаю для них. — Видели предыдущий фильм, в котором Раскольникова играл Тараторкин? — Я не мог не посмотреть все, что было связано с Раскольниковым, эта роль — как эстафетная палочка. Смотрел американский, французский фильмы, наши — снятый в начале ХХ века и в 1970-х годах — с Тараторкиным. Мне не нужно было что-то у прежних исполнителей «утащить», мне важно было знать, что они сделали, «про что» играли. И я понимал, что для каждого времени это был свой Раскольников. У нас в России между экранизациями возникают большие перерывы: для «Преступления и наказания» — 40 лет! А, к примеру, в Англии Диккенса, Конан Дойля, Шарлотту Бронте экранизируют каждые лет пять. Там считают, что для нового поколения должны быть свои Оливер Твист и Шерлок Холмс.
«Тернистый» путь — Вас называют петербургским актером, но вы ведь родились в Риге, учились в Москве? — Сейчас живу здесь, и друзья детства тоже в Петербурге, они переехали сюда из Риги. Петербург я чувствую, принимаю, это мой город. — Вы окончили факультет журналистики МГУ, а уж потом — Российскую академию театрального искусства. Не сразу угадали свое признание? — Угадал-то я сразу, но специально выбрал «тернистый путь», потому что понимал, что к профессии нельзя прийти «пустым». А у меня были хорошее детство, благополучная семья, не случалось особых переживаний. …Зато в тот день, когда я получал диплом в университете, пришлось сдавать вступительный экзамен по актерскому мастерству, и все это — со сломанной ногой! — Что успели сделать после Раскольникова? — «Преступление и наказание» закончили в марте, через день уже снимался в другой картине. Были сутки, чтобы стряхнуть с себя Раскольникова, я эти сутки спал. Сейчас за спиной уже несколько проектов: сыграл Феликса Юсупова, Николая Гумилева. На днях закончил работу в сериале о современной жизни, у меня роль преступника. — У которого, конечно, не было мучений, как у Раскольникова? — У него есть своя боль, иначе я бы не согласился сниматься. Предложений сейчас возникает много, выбор есть, и у меня есть право отказа.
Трагедия бездарности? 
